http://stalingrad.su

290Какая-то добрая сила отвела от Володиного дома все бомбы. Осколками поранило стены, но дом устоял.

Когда бомбёжка кончилась, на подступах к городу загрохотали орудия врага.

Наши воинские части отошли. Очень много ушло и семей. Вова Борсук, Володин дружок, покинул Минск с матерью и отцом. Деревянный домишко Борсуков на Садовой разнесло в щепки.

А через четыре дня после первой бомбёж­ки многие ребята уже бегали смотреть на нем­цев. Володя не пошёл. Лёг на диван, сжался в комок. Так и лежал, пока не примчался Яшка, Володин одноклассник:

— Наших красноармейцев гонят!

Володя выбежал из дому.

…По главной улице шли люди, мало чем по­хожие на военных. Гимнастёрки без ремней, на головах у многих вместо пилоток грязные, про­питанные кровью повязки.

Вдоль колонны скакал немецкий офицер. Поднял коня на дыбы — над головами пленных взметнулись копыта.

Отшвырнув конвоира, из колонны вышел красноармеец:

— Ты что же это, гад?!

Боец успел ударить гитлеровца один лишь раз. Хлопнул выстрел. Красноармеец схватил­ся за живот, чуть постоял, словно приноравли­ваясь, куда ему лучше упасть.

Рассыпалась дробь автоматов.

Какой-то человек в рабочей кепке схватил Володю за руку и потащил к грудам кирпича.

Колонна ушла под гору. На мостовой остал­ся лежать убитый. Возле него Володя увидел несколько женщин и своего дядю Петра Фёдо­ровича. Подбежал.

Володин дядя узнал человека, что выходил с его племянником из укрытия: Семён Лукич — металлист с того вагоноремонтного завода, где работал дядя Петя.

— Вот тут гражданки о похоронах толкуют. А товарищ… живой… — сказал Семён Лукич и посмотрел на Володю.

Перевернули бойца на спину. Переглянулись.

— Мама моя в больнице работает. Она знает, как раненых лечить,— сказал Володя.— Чего вы раздумываете?

— Лети в больницу, Владимир. Объяснишь всё матери. Ключ от квартиры оставь нам,— велел Пётр Фёдорович.

За перегородкой лежит, мечется в жару тя­желораненый красноармеец. Мать, уходя утром в больницу, предупредила:

— Будь осторожен…

«Если солдаты свернут к дому? Запирать дверь не буду, чтобы не вызывать подозрения. Захотят пройти за перегородку — пусть. Там лежит Сергей Фёдорович, мамин брат. Он рабочий железнодорожного узла. У него име­ются документы. А лежит он потому, что попал под бомбёжку, ранен в живот осколком. Вот на стуле его разодранная и окровавленная ру­баха. Такие носят железнодорожники».

На лестнице шаги. Это Яшка. У него нако­пилось немало новостей.

Немцы развесили на улицах приказы. У кого есть радиоприёмники — сдать. Коммунистам и комсомольцам — зарегистрироваться. Какой-то парень кокнул ночью немецкого офицера кир­пичом по башке. В развалинах медицинского…

Когда Володя слушал про разрушенный мед­институт, то подумал о лекарстве. Мать сокру­шалась — совсем его мало. А там оно должно быть, раз институт медицинский…

Яшка убежал. С кастрюлькой пришла Евге­ния Фёдоровна, Володина тётя. У него момен­тально созрел план: «Пусть раненый пообедает, а я тем временем…»

Тёте сказал: пойду, мол, встречу маму. До­стал в коридоре из сундука портфель.

…Людей на улицах было мало. Только не­мецкие офицеры прохаживались не спеша.

Володя шёл и успокаивал себя: «Эти скоро будут драпать из нашего города».

Мама с тётей Женей сидели возле стола, на котором стыл обед.

— Ты с ума сошёл, Владимир! Ничего не сказал. Тётю Женю обманул!

Володя поставил на стол портфель с меди­каментами.

Ольга Фёдоровна перебирала коробки:

— Володя, ты сядь, поешь. Потом расска­жешь.

— Рассказывать нечего,— Володя на цыпоч­ках направился за перегородку.

— Не ходи туда! Не ходи. Спят… они.

И Володя понял, что командира Красной Армии, лечившегося у мамы, тоже спрятали здесь.

Командир сидит за столом и ковыряется в стареньком, расхлябанном приёмнике. Его при­нёс ночью Семён Лукич.

Володя знает: настоящее имя командира — Николай Ильич. По паспорту же он — Савельев Григорий Иванович. Документ принадлежал умершему в маминой больнице минскому жи­телю.

Хотя на военном были штатские брюки и вы­шитая по вороту рубаха, своей выправкой и ма­нерой говорить он напоминал Володе отца, ка­дрового командира, погибшего в финскую войну.

Он сразу же предупредил:

— За мной, орёл, ухаживать не надо! Я хо­дячий.

Время от времени командир ходил на кух­ню, смачивал там под краном марлевую тряп­ку и нёс её красноармейцу. Клал на горячий лоб. А боец бессознательно подвигал марлю к шершавым губам и жевал её.

— Пить…

Пить ему, раненному в живот, было нельзя. Ольга Фёдоровна предупредила: «Ни в коем случае! Вода для него — смерть».

Если бы заставить говорить приёмник! Пока что в нём тоненький писк, треск. Из-за этого почти не слышно шагов на лестнице…

Одним движением командир сгрёб со стола в наволочку детали и лампы.

В дверях — Ольга Фёдоровна. За ней — су­тулый человек в летнем пальто. Небольшая, тронутая сединой бородка. Близорукие глаза щурятся и выискивают место, куда можно по­ставить пузатый чемоданчик.

— Пожалуйста, сюда, Евгений Владимиро­вич.— Мать приняла из рук гостя саквояж, по­могла ему раздеться.

Евгений Владимирович достал пенсне, дело­вито протёр стёкла носовым платком.

Мать вынула из сумки два белых халата — один надела сама, в другой облачила гостя. И тут-то Володька вспомнил: он несколько раз видел этого человека в больнице. Хирург!

Ольга Фёдоровна увела хирурга за перего­родку. Там совещались о чём-то. Потом стало слышно — позвякивают металлические инстру­менты. Раненый стонал. Володя видел, как мать вынесла таз с окровавленными повязками.

В кухне она поставила кипятить воду. Проходя мимо командира, шепнула:

— Это — изумительный специалист, про­фессор.

Часа через полтора профессор вышел из-за перегородки:

— Этот будет жить!

Николай Ильич приспособил к приёмнику на­ушники. Слушал и пересказывал всё раненому красноармейцу.

После операции Терёхину, так назвал себя красноармеец, хотелось поскорее встать.

— Тошно мне, товарищ командир! Там, на фронте, наши хлопцы бьются! Надо идти!

Николай Ильич убеждал: пустая затея! Фронт откатился очень далеко. Догонит разве он, Терёхин, своих? По всем дорогам чужие войска.

— Э-эх! — вздыхал Терёхин.— Разве же нас учили отступать? У меня, товарищ командир, душа в крови.

Нередко Николай Ильич с Терекиным проси­живали всю ночь.

И всю ночь не спал Володя.

За перегородкой шёл тихий разговор…

Сегодня день рождения мамы. Первым при­шёл поздравить именинницу её брат Пётр Фё­дорович. Вскоре постучали дядя Иван с тётей Женей. Не успели сесть за стол — снова настой­чивый стук.

Все насторожились!

В комнату шагнул Семён Лукич. Ему обра­довались: свой человек!

Ольга Фёдоровна взяла вазочку с вареньем, грустно улыбнулась:

— Сегодня мой день. Всё правильно… Если «они» поинтересуются, я покажу свой паспорт. Давно не собирались мы вот так, все вместе. Есть о чём потолковать…

Володя сидел на койке рядом с Терёхиным. Все слушали Ольгу Фёдоровну. Говорила она о том, что в здании политехнического институ­та— госпиталь и в нём томятся наши, умирают от ран. Есть в госпитале надёжные санитарки и медсестры.

— Помогут нам организовать побег,— за­кончила Ольга Фёдоровна.

Из-за стола поднялся Семён Лукич. Вол­нуясь, рассказал о каком-то смельчаке, кото­рый сколотил небольшой вооружённый отряд. Скрывается этот отряд где-то под Минском, в лесных чащобах. Два раза обстреляли на трак­те вражескую мотопехоту.

— На мой взгляд, тех командиров из госпиталя можно переправить в лесной лагерь.

Поднялся и Пётр Фёдорович:

— Допускаю… С территории госпиталя плен­ных удастся вывести. А дальше? Очутились люди в городе… Да по одной их одежде всякий узнает беглецов. Выходит, выведем людей под вражеские автоматы!

— Знаете, какой в госпитале рацион? — ска­зал Иван.— Не умрёшь, но и не побежишь.

— Разрешите, товарищ командир? — с по­стели привстал Терёхин.— Дайте я пойду. Ране­ных выводить надо.

Командир откашлялся, одёрнул косоворотку:

— Освобождение военнопленных считаю для всех нас главной задачей!..

Было как на военном совете. Николай Ильич говорил о тщательной подготовке. Что значит «содействовать побегу»? У командиров должны быть документы, гражданская одежда. Да и подкормить их нужно.

Идёшь по родному городу и всё время на­стороже— повсюду гитлеровцы.

Мама, Николай Ильич доверяют Володе мно­гое. Он уже знает адреса людей, у которых прячутся такие же, как красноармеец Терёхин или Николай Ильич. Ходил Володя по городским окраинам и тихо стучался в окна домов. Стоило ему произнести несколько условных фраз, и сразу же кто-нибудь выносил узелок. В нём — одежда для раненых.

Вовка Борсук, одноклассник, тоже помогал. Ему с матерью так и не удалось уйти от нем­цев, вернулись в город к родственникам.

Володя догадывался, что у Семёна Лукича, унесшего исправленный радиоприёмник, печа­тают военные сводки. Дядя Ваня, шофёр, гото­вит специальный грузовик, а Надежда Фёдо­ровна добывает какие-то накладные. По ним с хлебозавода можно получить муку. Может, она уже и получена. Может, из неё испекли хлеб и тайком переправили в госпиталь, чтобы подкор­мить раненых?

Поздно ночью намечен побег военноплен­ных.

С узлом одежды Володя ждал их в услов­ленном месте, возле старого деревянного моста. С реки надвигался холодный туман. Всё вокруг сливалось в чёрные и серые пятна. Время слов­но остановилось. Но вот справа из-за кустов ти­хий голос позвал: «Сюда, товарищи!». Мельк­нули пригнувшиеся к земле человеческие тени. Володя бросился из своего укрытия им на­встречу.

— Заждался? — услышал он голос Петра Фёдоровича.— Давай, Владимир. Времени у нас в обрез.

Володя развязал узел, и раненые стали пе­реодеваться. Военное обмундирование полете­ло в ночную реку. Всё! Пора уходить. Пётр Фё­дорович исчезает первым. Раненых ведёт Во­лодя.

Впервые Володя командует, да ещё взрос­лыми, военными людьми. Шепчет: «Ложись!» — и оба раненых припадают к земле.

Тот, что с палкой, проворнее. Второй, наты­каясь на что-нибудь, не выдерживает и стонет.

— Поднимайтесь!—мальчик, произносит это почти без звука, одними губами.

До дома они добрались, когда забрезжило утро. Раненых накормили, уложили в постель. Часа через два в коридоре хлопнула дверь. Затопали тяжёлые шаги. Потом… Володе показалось, пол пошатнулся. У порога стоял немец, обер-лейтенант.

Подойдя к столу, он взял лампу, поднял её повыше, чтобы лучше видеть. Теперь на обер-лейтенанта падал свет, можно было различить даже въевшуюся в его — лицо металлическую пыль. Семён Лукич!

— Пора, товарищи! — коротко сказал он.

Через несколько минут в комнате уже не было ни Терёхина, ни командира, ни «обер-лейтенанта». Остались раненые, которых Володя привёл нынешней ночью: они ещё не могли пе­ренести трудную дорогу в лес. |

Ольга Фёдоровна с сыном стояли у окна. Они видели внизу, на мостовой, грузовик. В ку­зове было человек двенадцать. Возле самых бортов — вооружённые «немецкие солдаты». Один поднял вверх голову… Володя узнал Петра Фёдоровича.

«Обер-лейтенант» вывел из подъезда Нико­лая Ильича с Терёхиным, велел садиться в ма­шину.

Некоторое время дядя Петя и Семён Лукич о чём-то советовались. Потом «обер-лейтенант» сорвался с места, побежал в подъезд.

Володя выскочил на лестницу встретить Се­мена Лукича. А он, ничего не говоря, прошёл в комнату. Мать, изумлённая, ждала его у поро­га. «Обер-лейтенант» о чём-то быстро говорил, мельком поглядывая на Володю. Вот и мать по­смотрела. Так обычно глядят, когда провожают близкого человека. Мать сходила на кухню, при­несла оттуда небольшой свёрток. Сняла с ве­шалки вельветовую куртку, подошла к Володе.

— Тебе, сынок, необходимо… с ними.— Она поцеловала сына, поправила шарф на шее.

Город ещё спал. Но теперь, казалось, гру­зовик разбудит всех: он скрипел, лязгал, та­рахтел.

При выезде из города грузовик затормозил, и Володя увидел впереди на дороге солдат с автоматами.

Со стороны деревянного строения прибли­жался к машине гитлеровский офицер. Подо­шёл, взял протянутую из окошка кабины бумагу.

Сидящий в кабине «обер-лейтенант» запасся всеми нужными справками: людей везёт, моби­лизованных на лесозаготовки.

Просмотрев документы, немец крикнул что-то солдатам, и они отошли в сторону.

Грузовик долго ехал вдоль речки. Остано­вился.

Семён Лукич объяснил задачу: все разби­ваются на две группы и разными маршрутами пробираются в Логойский лесной массив. У пер­вой за проводника будет Пётр Фёдорович. Вто­рую возглавит он, Семён Лукич.

— Ты пойдёшь с Фёдорычем, Владимир,— сказал Семён Лукич.— Дорогу запоминай. При­годится.

В группу Петра Фёдоровича попали красно­армеец Терёхин с Николаем Ильичём.

— Пошли!

…Тропа ныряет в лесную чащу. Здесь золо­тисто-зелёный сумрак.

Лес кончился, и в лицо подуло полевым жа­ром. Пыль хрустит на зубах. Будет ли когда ко­нец этой дороге?..

Семеро обессилевших людей ступают на де­ревенскую улицу. Солнце уже садится, и его ро­зовые лучи бьют прямо в лицо.

Подошли к хате, ничем не выделявшейся среди десятка других. Володьке врезался в па­мять взлохмаченный старик-хозяин, вышедший к путникам. Пригласил всех к себе. Дед опре­делённо поджидал гостей. После того как люди поели, передохнули, он прошамкал:

— Пойдёмте…

Пётр Фёдорович сказал племяннику:

— Теперь народ поведёт в лес старик, а нам можно и назад. Запомни дедову хату.

Первыми подошли к Володе Николай Ильич и Терёхин. По очереди обняли его. Их глаза блестели на тёмных от пыли лицах. Володя смотрел в эти глаза, и ему хотелось сказать что-нибудь значительное. А из груди вырвался только вздох и обыкновенное «до свидания».

…Дорога к дому казалась гораздо длиннее. Володя спешил. Спешил, чтобы сказать матери: «Прошли наши. Прошли! На свободе они!»

В сентябре внезапно начались ночные обла­вы, а в домах минчан скрывалось ещё много раненых, бежавших из плена.

Теперь отправляться в лесную деревню, к партизанам, Володе и раненым было намного опаснее. У лесных троп — фашистские засады, по сёлам рыщут полицаи, а на выходах из го­рода— усиленные заставы. Однажды Володя нарвался на засаду, осколок гранаты задел пле­чо. Но что значит эта царапина по сравнению с теми мучениями, которые переносит раненый Игнатюк? Всё тело его — сплошная рана.

Лейтенанта, Рудзянко его фамилия, уже не­сколько дней назад забрала к себе тётя Женя.

В один из вечеров к 0льге Фёдоровне при­шёл Пётр Фёдорович, торопливо сказал:

— Взяли Семёна Лукича! Лётчика я должен сегодня от вас переправить, а лейтенант пойдёт в лес. Медлить нельзя. Раз уж арестовали од­ного из нашей группы — значит, фашисты напа­ли на след.

Пётр Фёдорович подошёл к Володе, поло­жил ему руку на плечо:

— Лейтенанта ловедёшь ты, Владимир. Возь­ми!..— и отдал племяннику свой пистолет.

На улице темень, ветер, холодный дождь. Реку в центре города переходили по тому мо­сту, под которым Володька поджидал когда-то бежавших из плена.

Володя старался идти рядом с лейтенантом, но тот сильно припадал на одну ногу, отставал.

Как только булыжник кончился, идти стало совсем трудно: ноги разъезжались на скольз­кой тропе.

— Товарищ лейтенант! — позвал Володя да­леко отставшего попутчика.— Сейчас хорошая дорога пойдёт.

Ждал: должен был уже появиться твёрдый проезжий большак у лесной опушки.

Рудзянко ковылял уже в двух метрах и не­ожиданно сделался белым, словно обсыпанным мукой. Попал в яркий свет направленного на него фонаря.

Рядом с ним — солдат в пилотке. Хлопает раненого по бокам, шарит в его карманах.

Володька выхватил из-за пазухи пистолет.

— Ложись! — крикнул лейтенанту и одно­временно выстрелил несколько раз в сторону света. Упал, прижимаясь к мокрой траве.

Рядом разорвалась граната, ударило чем-то тупым в бок. Но Володька мог ползти. Пистолет был в руке. Пополз к укрывшемуся в чаще без­оружному лейтенанту.

— К дороге будем пробиваться,— сказал Володя,— пока не начало светать…

— Не могу… к дороге,— едва слышно про­говорил Рудзянко.— Не могу я, рана… не даёт.

«Как же теперь? Ползком? До деревни, где живёт дед-проводник, можно добраться дня за три. Однако днём не поползёшь: остановят».

Володя впервые почувствовал, как жжёт в боку. «Значит, ранен». Потрогал рану, она была горячая на ощупь, даже сквозь куртку.

«Раненого лейтенанта может, пожалуй, спря­тать у себя Вовка Борсук,— подумал Володя.— И живёт он на окраине. Если долго не разду­мывать, хватит этой ночи, чтобы возвратиться в город».

Шли через ржаное поле. Да и просто про­сёлком, прикрываясь туманом.

Немцы полосовали фонарями тёмные окра­инные улочки. В такие минуты важно было не растеряться. Володька тащил лейтенанта в укромное место — Рудзянко совсем обессилел.

Самые трудные — последние шаги. Их было сделано немало, пока Володька не постучал в калитку. Скрипнула дверь.

— Ты, Вовка?

— Гена! За углом раненый.— Проговорил с трудом Володька, и тут силы оставили его.

В доме на Коммунистической теперь только один раненый — Володя.

Он боялся, что мама будет ругать его, как ругала раньше за синяки или шишки, добытые в мальчишеских играх-сражениях. Нет, не руга­ла. Ольгу Фёдоровну успокоило то, что рана у сына была всё же не страшная. Опять повезло.

— Я заштопаю тебе куртку, сынок,— сказа­ла Ольга Фёдоровна, возвратившись как-то от дяди Пети.

Мать села, положила на колени вельветовую куртку, разорванную осколком гранаты, и тихо сказала:

— Будем, сынок, пробираться вместе. К фронту.

…Шли полевой тропой — Володя с мамой и лейтенант Рудзянко.

Нога у лейтенанта ещё не зажила, однако, ступал он твёрдо.

Володе хотелось: пусть бы рядом был и тот человек, что возглавил переднюю группу. Мать сказала — майор.

Майора и ещё двоих, идущих с ним, можно было видеть только издалека. У них — марш­рутная карта.

Хотелось пройти побольше за день, да пу­тался в ногах вереск — высокая и жёсткая трава.

Под вечер выбрались, наконец, к дороге.

Путников догнал косматый воз с сеном.

— Из какой деревни будешь, отец? — поин­тересовался лейтенант у крестьянина.

— Здешние мы,— донеслось сверху. Далеко впереди разразились автоматные вы­стрелы.

— Прячьтесь! — крикнул крестьянин и сте­ганул вожжами лошадь.

Лейтенант первым сиганул в березняк у обо­чины. Володя упал прямо на дорогу. Дышал в пыль. Приподнял голову. Мама стоит на се­редине дороги, смотрит в ту сторону, куда умчался воз с сеном. Володя подбежал к маме, и она тотчас же оттащила его в придорожный кустарник.

Лейтенант затаился. Его не было слышно.

Стемнело. Володя с матерью до боли в гла­зах всматривались в серую гряду деревен­ских хат.

На дороге заскрипели колёса. Из темноты выплыли силуэты лошади и человека, сидящего на пустой телеге.

Телега остановилась:

— Эй! Есть тут кто? — голос был знакомый: звал мужик, вёзший недавно сено.— Чуете вы, люди? В селе немцы! Ваших троих они ухлопа­ли… Уходите!

Уже стояла ночь.

Мама показала Володе на сосну у обочины. Он должен находиться напротив неё, в кустар­нике.

— Мы скоро вернёмся…

Ольга Фёдоровна не сомневалась, что най­дёт хоть кого-нибудь из командиров. Она долго не возвращалась.

Среди ночи Володя встал, отыскал глазами дерево. До сосны оставалось несколько шагов, когда темноту разорвали вспышки выстрелов.

— Ни с места! — рявкнул кто-то простужен­ным голосом.

К нему приближались полицаи, щёлкая вин­товочными затворами…

…Допросы и пытки, пытки и допросы. Болит всё тело, знобит, нет сил подняться с холодного каменного пола.

— За что это они тебя так? Чего ты таишь от них? — настойчиво допытывается старик, ко­торый сидит в камере вместе с Володей.

Володя молчит. Он понимает, что на следую­щем допросе будет ещё труднее. Потеряв со­знание, можно и проговориться.

«У нас разбомбило дом. Я жил на Садо­вой,— повторяет про себя Володя.— Я проби­рался домой. Меня остановили…»

— Ты шёл не один. С тобой были коман­диры Красной Армии. Они бежали из плена, и ты, Владимир Щербацевич, должен был пере­править их,— говорит гестаповский офицер. Он стоит на фоне широкого светлого окна.— Рас­сказывай!

— О чём?

— О подполье.

— Я не знаю, что это такое.

— Хорошо, мы объясним. Подполье — твой дом на Коммунистической улице. Там скрыва­лись советские военнопленные. Их прятали вы с матерью…

Володя чувствует, как слабеют ноги. Кто же это всё рассказал?

Голова гестаповца вяло покачивается, потом разбухает, увеличивается. И вот уже не голова, а что-то непонятное, огромное движется Воло­де навстречу.

— Будешь говорить?..

…По голове за воротник рубахи стекает ле­дяная вода, и резко пахнет нашатырным спир­том.

— Мы из тебя вытянем! «Значит, молчал,— мелькнуло в сознании Володи.— Молчал!» — Стало сразу легче ды­шать.

Дверь в стене бесшумно раздвигается, и в кабинет входит офицер. Следователь отдаёт ему короткое распоряжение.

Через несколько минут в комнату вводят Ольгу Фёдоровну.

— Узнаёшь? — голос следователя доносится откуда-то издалека.— Подойди к своей матери. Ты что, оглох?

Володе очень трудно смотреть маме в глаза и говорить, что не знает её, не встречал. Но он говорит и угадывает по маминому лицу, что по­ступает правильно.

Теперь гестаповец обращается к Ольге Фё­доровне, и Володя слышит тихий мамин голос:

— Мне… незнаком этот мальчик. Ввели какого-то человека. «Рудзянко?!»

— Вы являетесь командиром Красной Ар­мии?— спрашивает его гестаповец.

— Да,— отвечает заключённый.

Володя вздрогнул. Он слышит, как лейтенант называет имена тех, кто недавно его лечил, пы­тался вывести к фронту. Но это уже какой-то другой человек, незнакомый, неизвестный.

Если бы можно было вот сейчас же набро­ситься на него! Но надо сдерживать себя. Пусть предатель утверждает, что в кабинете следо­вателя находятся сейчас мать и сын Щербацевичи,— «главные деятели подпольной группы». Володя же отвечает:

— Я на Коммунистической никого не знаю. Ольга Фёдоровна говорит то же самое: не­знаком ей ни мальчик, ни лейтенант.

Из соседней комнаты вышли двое. Они взя­ли Володю под руки. Он не сопротивлялся, боясь, как бы вместо него не схватили маму. Но она сама стала просить солдат, чтобы оста­вили ребёнка, и, если надо, пусть возьмут её;

— Ты будешь стоять. И смотреть! — слышит в ответ Ольга Фёдоровна.

Слышит это и Володя. Его бросают на высо­кий топчан из жердей. Что-то очень тяжёлое обрушивается на поясницу…

Свет померк, и, конечно, Володя не мог слы­шать, как кричал гестаповец. Он порывисто вле­тел в кабинет следователя, чтобы сказать ему: «Вы недоучка! Не можете допросить ребёнка!»

Побелевший следователь почтительно вытя­нулся перед своим начальником.

Гестаповец протянул ему портсигар и уже примирительно посоветовал:

— Посадите в камеру к этому… нашего агента.

Следователь доложил, что такой агент уже сидит в камере.

Сколько пролежал в забытьи Володя, этого не узнаешь. Очнулся — та же камера.

Крестьянин дремлет в углу. По коридору протопал кто-то, разбудил бородача. Он неко­торое время моргал, глядя на мальчишку. Про­ворно вскочил, поклонился.

— С выздоровлением тебя! Сейчас ужинать будем.

Направился к двери, забарабанил по ней ку­лаками. В коридоре раздались сердитые крики.

— Не ори,— спокойно проговорил дед.— Ты лучше еды тащи. Человек три дня ничего не ел. За все три подавай, скотина!

Тюремщики принесли котелок щей, хлеба…

К концу дня Володя уже мог сам подняться с койки и, держась за стену, пройти несколько шагов.

— Ты бы поспал,—посоветовал старик.— Ночь уж скоро. А там и утро. Копи силы, сынок. Пригодятся…

Дед знал: завтра вот этого мальчишку нем­цы поведут на казнь. В последний раз пройдёт он по городу, где родился и где вырос…

Пусть бы не приходило утро! Ничего радост­ного не предвещало оно и самому крестьянину. Следователь ждёт от него сведений, которых не смог вытянуть из мальчишки за двадцать дней пыток! Старику обещана лошадь, новая хата, деньги. Пусть войдёт только в доверие к этому маленькому большевику. Пусть узнает нужные имена, адреса и то место, где расположена партизанская база.

Завтра старик разведёт перед гестаповцами руками…

Володя долго беспокойно метался во сне, бредил. К концу ночи спал хорошо. А в коридоре уже топали солдаты…

26 октября 1941 года гитлеровцы повесили Володю и его маму.

К месту казни оккупанты согнали жителей, чтобы устрашить их. А из толпы неслось гнев­ное: «Не простим!»

Ни одного дня не чувствовали фашисты себя хозяевами в Минске. Гремели взрывы, выстре­лы— то бились с захватчиками герои-подполь­щики.